Ленинградская победа
27 января - День полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады
Воспоминания Владимира Александровича Горба. Ленинград — Жихарево.
Июнь 1941 — февраль 1942
НА РАХ Ф.28. Оп.1. Д. 154, Лл.1−20.
Текст дополнен фотографиями Сергея Гавриловича Гасилова и изобразительными материалами
из фонда № 28 — Коллекция документов времен Великой Отечественной войны
«После холодной, иссушившей землю весны началось жаркое лето 1941 года. Народ с тревогой читал сообщения о заблудившихся под Киевом немецких летчиках, неожиданных передвижениях германских войск в Финляндии и после жертв и тягот Финской войны не верил договору с Германией.
Прошло более года с 12 мая 1940 года — дня уничтожения немцами порта Роттердам и других городов Голландии, ленинградцы ожидали важные события и, видя, что война все более расширяется в Европе и вплотную подошла к нашим границам, не знали, ехать ли в отпуск и куда ехать?
С утра воскресенья 22 июня радио непрерывно передавало о предстоящем в полдень важном правительственном сообщении, а запасные первой категории уже шли в военкоматы. Наконец началась действительно важная правительственная передача: Германия на заре напала на СССР по всей западной границе, от Ледовитого океана до Чёрного моря, но вместо Сталина народ услышал голос министра иностранных дел Молотова. Обычное его заикание усугубляло и без того тревожную обстановку, казалось, он потрясен и ему очень трудно говорить. Репродукторы еще повторяли речь, а люди, пережившие две войны, устремились на места работы, в призывные пункты и в магазины.
Участники академической экскурсии в Выборг с парохода рано утром увидели самолеты со свастикой, сочли, что это маневры, и, только прибыв в Выборг и узнав о событиях, поездом поспешили домой.
Укрытие сфинксов на Университетской набережной
НА РАХ. I-4676.
НА РАХ. I-4676.
22-го июня в Академии никого не было, кроме дежурных, но 23 июня с утра все ленинградцы — педагоги, служащие, студенты, школьники — пришли с предложением помощи руководству Академии. Из них формировались и сразу отправлялись на места оборонных работ бригады добровольцев.
Первым заданием была маскировка Василеостровских заводов, затем постройка дзотов в районе станции Девяткино. Через несколько дней Александра Александровича Трошичева и меня вызвали в наш штаб МПВО и, объяснив, что на фронте обстановка обострилась, предложили быстро собраться и отправиться бригадирами землекопов на место прокладки колоссального противотанкового рва в районе станции Пудость, недалеко от гатчинского аэродрома. К вечеру мы в последний раз проезжали через Павловский парк, любуясь необыкновенными группами деревьев, выращенными с такой любовью и искусством.
Первым заданием была маскировка Василеостровских заводов, затем постройка дзотов в районе станции Девяткино. Через несколько дней Александра Александровича Трошичева и меня вызвали в наш штаб МПВО и, объяснив, что на фронте обстановка обострилась, предложили быстро собраться и отправиться бригадирами землекопов на место прокладки колоссального противотанкового рва в районе станции Пудость, недалеко от гатчинского аэродрома. К вечеру мы в последний раз проезжали через Павловский парк, любуясь необыкновенными группами деревьев, выращенными с такой любовью и искусством.
Павловск. Разрушения
1945 г.
1945 г.
Круглый зал («Музыкальный павильон»)
НА РАХ. I-4540.
Большой дворец. Нижний вестибюль
НА РАХ. I-4539.
Нажим немцев возрастал, и нам поставили задачу в кратчайшее время и на возможно большое расстояние вырубить в пудожской плите глубокий противотанковый ров. Радио сообщало, что для сдерживания противника на Кингисеппском направлении в бой вступили части Балтийского военно-морского флота. И вот мимо нас идут флотские части, невзирая на жару, в черных бушлатах и бескозырках…
Работа во рву очень тяжелая — нужны сила, сноровка и выдержка. Хозяйственники Академии никогда не были подготовлены к чрезвычайным обстоятельствам, и ничего, кроме кирок, ломов и лопат, у нас не было, а долбить и ломать десятисантиметровую каменную плиту казалось многим не по силам, но все было восполнено удивительными моральными качествами наших людей.
Нас, бригадиров, не пугала работа, Александр Александрович воспитан в крестьянском труде, я с детства привык к физическому труду в семье столяра. Но состояние здоровья студентов, педагогов старших возрастов, школьников, режим труда с двумя днями отдыха после 14 дней работы; еда — только чечевица, для сна и в непогоду сарай на голой земле, доступный всем ветрам, и полное отсутствие медикаментов — тревожили нас. Среди работающих бросалось в глаза отсутствие мужчин и совместная работа очень разных возрастов; пожилой доцент-график Владимир Александрович Успенский, начиная работу ранней зарей, кончал её поздним ленинградским вечером, отдыхая только во время обеда; худенькая, как былинка, ученица СХШ Галя Завьялова не отставала от взрослых, молоденькая студентка-живописец Солуянова работала вровень с мужчинами.
Все точно только то и делали в жизни, что долбили и выламывали камень и вытаскивали землю носилками. Мы с Александром Александровичем изменили установленный до нас порядок дня и работа пошла так, что ни жара, ни плохая еда, не снижали темпа работы. Мы первыми выходили на место, работали, ели и спали вместе со всеми и при ухудшении положения, моральное состояние оставалось незыблемым. Одно не могли преодолеть — боль в руках ночью.
Кадр из кинохроники. 1942 год
НА РАХ. I-20708.
НА РАХ. I-20708.
Через ворота сарая мы наблюдали ночные воздушные бои с зажжёнными красными и зелеными огнями. Немцы рвались к Ленинграду, но зенитчики неусыпно следили, и немецкие летчики, попав в скрещение прожекторов, не могли из них вырваться. В них слали трассирующие пули и снаряды, но результаты ночных боев нам были неизвестны. Дневные бои теперь происходили близко над нашими головами, все чаще проходили мимо нас моряки, оборона стойко отражала яростно наседавшего противника и удерживала позиции и аэродромы.
В голубых порывах белых облаков, казалось, шла какая-то веселая игра, и только тяжелые немецкие пулеметные очереди, глухие удары в землю, взрывы говорили о неравных боях наших ястребков с тяжелыми штурмовиками немцев. У них было больше машин и более тяжелое вооружение. У нас появились наблюдатели-военные, которые следили за небом и иногда командовали укрыться в зарослях бурьяна, чтобы не было лишних жертв.
В один из обеденных перерывов мы со студенткой Солуяновой шли открытым полем недалеко от рва и увидели, как немцы зажгли в воздухе наш самолет. Казалось, только чудо может спасти его, и оно совершилось в следующее мгновение. На бреющем полете летчик отшиб шасси о камень на бугре и сел на брюхо в заросли. Все, кто был поблизости, бросились помогать, погасили землёю огонь, закрыли ветками машину, а летчик, перемазанный гарью, но невредимый, стройный, светловолосый, с ликующими глазами, поднялся, откинув капот машины.
Наши пилоты совершали очень много вылетов, командование благодарило и награждало их, но с машинами становилось всё хуже, росла убыль. Рядом с нами в доме жила семья лётчика, он и его товарищи летали, невзирая на ранения, и только смерть могла прервать их полёты. Прошёл слух, что старик Ворошилов под Кингисеппом ходил с моряками в атаку в пешем строю на немцев и что немцы прозвали моряков «чёрная смерть».
В голубых порывах белых облаков, казалось, шла какая-то веселая игра, и только тяжелые немецкие пулеметные очереди, глухие удары в землю, взрывы говорили о неравных боях наших ястребков с тяжелыми штурмовиками немцев. У них было больше машин и более тяжелое вооружение. У нас появились наблюдатели-военные, которые следили за небом и иногда командовали укрыться в зарослях бурьяна, чтобы не было лишних жертв.
В один из обеденных перерывов мы со студенткой Солуяновой шли открытым полем недалеко от рва и увидели, как немцы зажгли в воздухе наш самолет. Казалось, только чудо может спасти его, и оно совершилось в следующее мгновение. На бреющем полете летчик отшиб шасси о камень на бугре и сел на брюхо в заросли. Все, кто был поблизости, бросились помогать, погасили землёю огонь, закрыли ветками машину, а летчик, перемазанный гарью, но невредимый, стройный, светловолосый, с ликующими глазами, поднялся, откинув капот машины.
Наши пилоты совершали очень много вылетов, командование благодарило и награждало их, но с машинами становилось всё хуже, росла убыль. Рядом с нами в доме жила семья лётчика, он и его товарищи летали, невзирая на ранения, и только смерть могла прервать их полёты. Прошёл слух, что старик Ворошилов под Кингисеппом ходил с моряками в атаку в пешем строю на немцев и что немцы прозвали моряков «чёрная смерть».
Ленинград в годы Великой Отечественной войны. Литейный проспект
НА РАХ. IIс-668.
НА РАХ. IIс-668.
Настал долгожданный отдых, но поезд, шедший к станции, остановился недалеко от нашего рва, и нам сказали, что он пойдет обратно в Ленинград, так как станция и Гатчинский аэродром разбиты и больше поездов не будет. Приехав домой, узнал, что, услышав о сильном налете на Вырицу и пожаре, Нина Васильевна /жена/ отправилась туда. Я последовал за ней. На Витебском вокзале продавали билеты, и никто не знал, что станции Вырица уже нет. Поезд шел очень медленно и остановился далеко от Вырицы на станции Сусанино. Наступила ночь, впереди двумя огромными кострами горела Вырица. Я обратился к стоявшей толпе: не поможет ли кто дойти в Вырицу. Отозвалась женщина, шедшая к своей семье, она хорошо видела, знала здешние дороги и довела до дому, где находилась моя жена с дочкой и больной матерью и свояченица с годовалым сыном.
Хозяин дома — старый солдат — в первые дни войны вырыл окоп около дома в три наката, и хотя многим это показалось чудачеством, но в день налета все спаслись в окопе. Вырица горела ярко, в доме не было видно ни души. Вспомнив об окопе, я открыл его и увидел, что все живы, но после страшной бомбежки боялись выйти. Над нами с воем пролетали снаряды, разрывы были далекие. При свете пожара я увидел, что все вырванные из окон воздушной волной стекла целые лежат на траве. Собрав, я вставил их в окна, мы вошли в дом и мгновенно заснули. Встали с солнцем и решили пробираться в Ленинград. Немцы еще не перешли реку Оредеж. В небе носились немецкие разведчики. Возникшая среди населения паника задержала нас, говорили, что сейчас снова начнется обстрел. Мы отправились на поиски какой-нибудь отступавшей машины. Разрешение на поездку за семьями облегчало нам хождение по Вырице, занятой нашими частями. Во дворах замаскировались противотанковые пушки, в лесу у Сиверского шоссе — тяжелые орудия. Наконец мы встретили грузовик, груженный армейским имуществом части, отступавшей на сборный пункт в Ленинграде.
И только успели немного отъехать от Вырицы, взгромоздившись поверх клади, как на шоссе завизжали тормоза армейской «эмки», и из нее вышел в чёрной кожаной форме, называвшийся «Лазаревым» генерал. «Сворачивайте в лес», — скомандовал он. «Довольно паники, укройте машину! Откуда драпаете?». Шоферы, потеряв голос, ответили: «Из-под Луги». «А немцев вы видели?» «Видели, товарищ генерал». «Тогда живей выполняйте!» Шоферы свернули в лес. Мы чувствовали себя прескверно. Генерал сел в машину и поехал обратно в сторону Вырицы останавливать отступающих. Как только машина генерала скрылась, шоферы вновь обрели голоса: «А генерал-то танковый, а не наш. Мы должны выполнять приказ своего начальства — собраться в Ленинграде».
Машина выехала из лесу и повернула в сторону Пушкина. Связь была уничтожена с немецкой педантичностью, под каждый столб была брошена бомба, и они стояли проводами в землю, а на постах, не зная обстановки, проверяли документы. К вечеру мы приехали на Петроградскую сторону.
Невский проспект.
Вид от улицы Гоголя (Малая Морская).
Весна 1944 г.
НА РАХ. IIc-664.
Вид от улицы Гоголя (Малая Морская).
Весна 1944 г.
НА РАХ. IIc-664.
На следующий день в Академии приняли решение начать новый 1941/42 учебный год. С невероятными трудностями с летней практики прибыли студенты и руководители — ленинградцы, пришли педагоги и ученики школы, коллектив Академии сильно поредел и продолжал сокращаться. Некоторые факультеты из-за этого не могли приступить к занятиям.
Школу юных дарований закончили дети, принятые по Всесоюзному конкурсу 1934 года. В школе работал её неповторимый коллектив педагогов по общему образованию, подобранный и возглавлявшийся завучем Иваном Никаноровичем Ефимовым, биологом по специальности. Это замечательный организатор, учитель по призванию. Можно только горевать, что большинство из этого коллектива умерли, лихолетье войны пережили только Иван Никанорович и географ Фишман, работающий и сейчас в школе. Назначенный руководить школой во время войны, эвакуации, возвращения и восстановления, я не могу забыть погибших литераторов Сережникова и Лалаянца, математика Плакса, химичку Блюменау. Во время сильного налета на Витебский вокзал, погиб и первый директор школы, профессор Константин Михайлович Лепилов, задушенный рухнувшим подъездом дома, в котором он жил на Бронницкой улице. В минуты его погребения на Серафимовском блокадном кладбище также налетели немцы, и наши последние прощальные слова мы говорили под грохот налета. Еще в детстве отец приносил мне журнал «Нашим детям» с публикациями К. М. Лепилова. Он дожил до первого приёма и первого прекрасного выпуска школы.
Школу юных дарований закончили дети, принятые по Всесоюзному конкурсу 1934 года. В школе работал её неповторимый коллектив педагогов по общему образованию, подобранный и возглавлявшийся завучем Иваном Никаноровичем Ефимовым, биологом по специальности. Это замечательный организатор, учитель по призванию. Можно только горевать, что большинство из этого коллектива умерли, лихолетье войны пережили только Иван Никанорович и географ Фишман, работающий и сейчас в школе. Назначенный руководить школой во время войны, эвакуации, возвращения и восстановления, я не могу забыть погибших литераторов Сережникова и Лалаянца, математика Плакса, химичку Блюменау. Во время сильного налета на Витебский вокзал, погиб и первый директор школы, профессор Константин Михайлович Лепилов, задушенный рухнувшим подъездом дома, в котором он жил на Бронницкой улице. В минуты его погребения на Серафимовском блокадном кладбище также налетели немцы, и наши последние прощальные слова мы говорили под грохот налета. Еще в детстве отец приносил мне журнал «Нашим детям» с публикациями К. М. Лепилова. Он дожил до первого приёма и первого прекрасного выпуска школы.
Ленинград в годы блокады. На занятиях в СХШ
НА РАХ. IIс-998.
НА РАХ. IIс-998.
Настал черед, ушли добровольцами на фронт педагоги-художники первого коллектива школы: Анисович, Зайцев, Трошичев, Лебедев, Казаков, Андрецов (последний — довоенный директор школы). Судьба пощадила их, они вернулись с войны здоровыми.
Ушел на фронт и вскоре погиб молодой директор Академии, архитектор Владимир Яковлевич Родионов, деятельный, темпераментный организатор.
После Родионова наступила длительная полоса многовластия. Александр Израилевич Сегал, Ставший на место Родионова, отбыл в «Карабиху» — имение Некрасова в Ярославской области., где была попытка создания базы эвакуации школы и где уже руководили профессор Матвей Генрихович Манизер и быстро организовавший хозяйство базы Иван Никанорович Ефимов.
В эшелоне, отправившемся в феврале со станции Жихарево, были проректор по административно-хозяйственной части А.С. Готлиб и секретарь партбюро Института А.М. Балашов; профессора Фогель, Степашкин, Абугов, Пунин, Гущин, Исаков, Хозацкий, Бобышев, Барутчев, Рославлев, Катонин, Овсянников, Заколодин, Починков были либо тяжело больны, либо так слабы, что нуждались в лечении, профессора А.Д. Зайцев и М.К. Каргер были на Ленинградском фронте; А.И. Сегал и проф. И.Э. Грабарь находились в Москве, а Комитет по делам искусств в Томске, что страшно замедляло решение всех вопросов и создавало почву для неправомочных действий не в меру инициативных людей. Говоря об этом периоде, нельзя забыть, что сохранением всех ценностей Академии мы обязаны Виктору Федоровичу Твелькмейеру — начальнику оставшейся в Ленинграде части Академии, Александре Александровне Белогруд — заведующей фотодиатекой, Юлии Петровне Алехнович — директору библиотеки, Н. В. Белоутовой — ее помощнице и тов. Штейншнайдер — зав. архивом.
Восстановлением документов и сохранением части своих вещей многие из нас обязаны труду этих работников.
Незадолго до эвакуации, среди ослабевших дистрофиков появились молодые, в большинстве здоровые люди — это по сталинскому приказу в Институт с фронта вернулись аспиранты, которые должны были приступить к занятиям, чтобы в дальнейшем заменить убыль педагогов. Это была мудрая мера. Среди них были Сергей Сперанский, Виктор Кочедамов, Владимир Король и др. Дальнейшая их деятельность доказала, что сохранилась преемственность школы. В дальнейшем аспиранты стали подлинным украшением Академии — они были работоспособны, отзывчивы, без нажима участвовали во всех трудовых мероприятиях, веселы и остроумны.
Ушел на фронт и вскоре погиб молодой директор Академии, архитектор Владимир Яковлевич Родионов, деятельный, темпераментный организатор.
После Родионова наступила длительная полоса многовластия. Александр Израилевич Сегал, Ставший на место Родионова, отбыл в «Карабиху» — имение Некрасова в Ярославской области., где была попытка создания базы эвакуации школы и где уже руководили профессор Матвей Генрихович Манизер и быстро организовавший хозяйство базы Иван Никанорович Ефимов.
В эшелоне, отправившемся в феврале со станции Жихарево, были проректор по административно-хозяйственной части А.С. Готлиб и секретарь партбюро Института А.М. Балашов; профессора Фогель, Степашкин, Абугов, Пунин, Гущин, Исаков, Хозацкий, Бобышев, Барутчев, Рославлев, Катонин, Овсянников, Заколодин, Починков были либо тяжело больны, либо так слабы, что нуждались в лечении, профессора А.Д. Зайцев и М.К. Каргер были на Ленинградском фронте; А.И. Сегал и проф. И.Э. Грабарь находились в Москве, а Комитет по делам искусств в Томске, что страшно замедляло решение всех вопросов и создавало почву для неправомочных действий не в меру инициативных людей. Говоря об этом периоде, нельзя забыть, что сохранением всех ценностей Академии мы обязаны Виктору Федоровичу Твелькмейеру — начальнику оставшейся в Ленинграде части Академии, Александре Александровне Белогруд — заведующей фотодиатекой, Юлии Петровне Алехнович — директору библиотеки, Н. В. Белоутовой — ее помощнице и тов. Штейншнайдер — зав. архивом.
Восстановлением документов и сохранением части своих вещей многие из нас обязаны труду этих работников.
Незадолго до эвакуации, среди ослабевших дистрофиков появились молодые, в большинстве здоровые люди — это по сталинскому приказу в Институт с фронта вернулись аспиранты, которые должны были приступить к занятиям, чтобы в дальнейшем заменить убыль педагогов. Это была мудрая мера. Среди них были Сергей Сперанский, Виктор Кочедамов, Владимир Король и др. Дальнейшая их деятельность доказала, что сохранилась преемственность школы. В дальнейшем аспиранты стали подлинным украшением Академии — они были работоспособны, отзывчивы, без нажима участвовали во всех трудовых мероприятиях, веселы и остроумны.
Занятия в Научной библиотеке
НА РАХ. IIс-1000.
НА РАХ. IIс-1000.
Если в первые сроки эвакуации многие не хотели эвакуироваться и не верили в серьезность положения вообще и в Ленинграде, то в декабре и особенно в январе началась массовая гибель людей. Ладога не замерзала, норма хлеба резко сократилась, люди умирали на улицах. В саду Академии, в маленькой подстанции, где до того хранили бутылки с горючим, пришлось открыть свой морг, и многих товарищей сносили туда.
В средней школе из последних сил продолжали беречь ее кабинеты две смотрительницы — Самородова и Анисимова. Иван Никанорович до отъезда в Карабиху добился организации раздачи «супа» из дрожжей для учеников и педагогов школы. Благодаря этому «супу» сохранили связь со школой, попали в эвакуацию и выжили зачисленные в интернат школы ученики.
Для руководства и организации интерната еще И.И. Бродский пригласил старого художника-игрушечника, воспитанника Тенишевской студии — Михаила Александровича Семенова. Он следил, чтобы никто не похитил ни крошки из скудного пайка учеников, а желающих было достаточно. Мне по линии соцпорядка неоднократно приходилось видеть и пресекать эти попытки.
Многие семьи педагогов и служащих перебрались жить в подвалы Академии, превращенные в огромные убежища. Под столовой расположился штаб обороны района. Начались частые налеты, но корабли Балтийского флота, поставленные вдоль берегов Невы, не допускали немцев к мостам и открывали такой плотный зенитный огонь по самолетам, что за все 900 дней блокады ни один мост не был поврежден и связь бесперебойно осуществлялась между всеми районами города. Все ночи в помещениях института и школы несли дежурства педагоги и служащие.
В средней школе из последних сил продолжали беречь ее кабинеты две смотрительницы — Самородова и Анисимова. Иван Никанорович до отъезда в Карабиху добился организации раздачи «супа» из дрожжей для учеников и педагогов школы. Благодаря этому «супу» сохранили связь со школой, попали в эвакуацию и выжили зачисленные в интернат школы ученики.
Для руководства и организации интерната еще И.И. Бродский пригласил старого художника-игрушечника, воспитанника Тенишевской студии — Михаила Александровича Семенова. Он следил, чтобы никто не похитил ни крошки из скудного пайка учеников, а желающих было достаточно. Мне по линии соцпорядка неоднократно приходилось видеть и пресекать эти попытки.
Многие семьи педагогов и служащих перебрались жить в подвалы Академии, превращенные в огромные убежища. Под столовой расположился штаб обороны района. Начались частые налеты, но корабли Балтийского флота, поставленные вдоль берегов Невы, не допускали немцев к мостам и открывали такой плотный зенитный огонь по самолетам, что за все 900 дней блокады ни один мост не был поврежден и связь бесперебойно осуществлялась между всеми районами города. Все ночи в помещениях института и школы несли дежурства педагоги и служащие.
Академия художеств
НА РАХ. IIc-537
НА РАХ. IIc-537
Постепенно здание Академии стало огромным госпиталем для выздоравливающих. Из педагогов, сотрудников и студентов были организованы две команды: пожарная и соцпорядка, размещенные в подвалах. Для заболевших дистрофией педагогов и аспирантов создан стационар, академическая столовая стала столовой военизированной милиции.
Налеты и обстрелы стали систематическими, что сильно затрудняло ведение занятий, так как спуск в убежище и подъем на 3-й этаж очень изматывали людей. В команде соцпорядка помню Сергея Гавриловича Гасилова — редкой деликатности человека. Он работал тогда по аэрофотосъемке и держался лучше других. Он брал на себя всю тяжелую работу — носил воду из проруби, таскал топливо, рубил его, разжигал печь. Начальником команды назначен был С.Г. Невельштейн, заместителем — я.
Вскоре Невельштейн заболел и слег. Работу повели Гасилов и я вдвоем. Был в команде Михаил Давыдович Бернштейн, приглашенный Бродским завкафедрой рисунка. До войны он возбудил интерес к рисунку у всех талантливых студентов, организовал кабинет рисунка и участвовал совместно с Владимиром Андреевичем Оболенским в написании лучшего пособия по рисунку. Теперь он был очень слаб, курил свою трубку и читал любимого Шекспира (он получил образование в Лондоне).
Преподаватели и сотрудники Академии художеств в столовой. Зима 1942 года
НА РАХ. I-4643.
НА РАХ. I-4643.
Были в команде три талантливых студентки: Надежда Штейнмюллер, декоратор, Мария Рудницкая, тоже декоратор, и Юлия Рудницкая, сестра Марии, искусствовед. Был и китаец Ниткин, как многие китайцы, человек без возраста. Он окончил худ. рабфак, а потом и Институт, но не владел русским языком. Был еще студент-искусствовед, который решил сходить домой и не вернулся, ослабевшие дистрофики очень недолго могут переносить мороз, он не послушал советов и, наверное, погиб.
Обязанности команд были бесконечно разнообразны. Проверка всех участков Академии от крыши до подвалов; при сигнале тревоги удаление всех людей в убежища; в ночное время наблюдение за ракетчиками и сообщение работникам МВД.
На архитектурном факультете занятия прекратились, школу посещали ученики — А. Королёв, Подлясский, Огурцов, Старов, Пентешин,
Ветрогонский, Костина, Копытцева, Граудин, но и они ходили всё реже, не было сил.
Листы из блокадного дневника архитектора
А.С. Никольского. Фотокопии. 1941-1942 гг.
НА РАХ. Ф.28. Оп.1 Д.110. Лл.2-3.
А.С. Никольского. Фотокопии. 1941-1942 гг.
НА РАХ. Ф.28. Оп.1 Д.110. Лл.2-3.
В периоды затишья, когда Кронштадт выявлял и уничтожал очередные немецкие батареи, бившие по городу, мы с Сергеем Гавриловичем отдыхали у него в фотолаборатории, куда подавалась энергия для работ по аэрофотосъемке.
Вера в прочность сводов Академии держалась до прямого попадания в садовую сторону здания, где тысячекилограммовая бомба разрушила все четыре этажа перекрытий и фасада и убила в подвале 26 человек. При налетах на корабли на Неве и падении тяжелых бомб здание Академии плясало страшной пляской, что было сильно ощутимо в подвалах. Члены команд быстро выполняли свои неожиданные обязанности. Когда в стык двух брандмауэров в доме общежития по 3-й линии, № 4, упала тысячекилограммовая бомба, необходимо было: под воющими самолетами немедленно погасить свет во всех корпусах по 3-й линии, где не только нарушилась светомаскировка, но вырвало стекла из окон; установить очаги поражения людей; проверить дежурных и вывести всех способных и неспособных самостоятельно двигаться.
Команды образцово выполняли все. И в такие минуты, оказывается, возможны курьезы. Дежурный на посту у общежития рапортовал, что у него нет поражения. Взрыв пошел вверх, и он был оглушен, но рядом с ним разорвало все окна по осям и вышибло стекла, и как только вывели всех людей, точно с трудом дождавшись этого мгновенья, здание рухнуло внутрь, жертв не было.
Члены команд узнали практически действие дистанционных снарядов, посылаемых немцами из Петергофа. Эти снаряды не реагируют на удары, пока не настанет установленная секунда взрыва. Такой снаряд на 3-м этаже в комнате, где жил профессор Митрофан Семенович Фёдоров, пробив входную стену, убил его жену, пробил еще две стены и разорвался у булочной на 2-й линии над толпой. Митрофан Семенович был только оцарапан, и его отвели в главное здание, оказали помощь. Тело жены снесли в наш морг. Во всех случаях члены команд заслужили своим трудом глубокое уважение товарищей.
Вера в прочность сводов Академии держалась до прямого попадания в садовую сторону здания, где тысячекилограммовая бомба разрушила все четыре этажа перекрытий и фасада и убила в подвале 26 человек. При налетах на корабли на Неве и падении тяжелых бомб здание Академии плясало страшной пляской, что было сильно ощутимо в подвалах. Члены команд быстро выполняли свои неожиданные обязанности. Когда в стык двух брандмауэров в доме общежития по 3-й линии, № 4, упала тысячекилограммовая бомба, необходимо было: под воющими самолетами немедленно погасить свет во всех корпусах по 3-й линии, где не только нарушилась светомаскировка, но вырвало стекла из окон; установить очаги поражения людей; проверить дежурных и вывести всех способных и неспособных самостоятельно двигаться.
Команды образцово выполняли все. И в такие минуты, оказывается, возможны курьезы. Дежурный на посту у общежития рапортовал, что у него нет поражения. Взрыв пошел вверх, и он был оглушен, но рядом с ним разорвало все окна по осям и вышибло стекла, и как только вывели всех людей, точно с трудом дождавшись этого мгновенья, здание рухнуло внутрь, жертв не было.
Члены команд узнали практически действие дистанционных снарядов, посылаемых немцами из Петергофа. Эти снаряды не реагируют на удары, пока не настанет установленная секунда взрыва. Такой снаряд на 3-м этаже в комнате, где жил профессор Митрофан Семенович Фёдоров, пробив входную стену, убил его жену, пробил еще две стены и разорвался у булочной на 2-й линии над толпой. Митрофан Семенович был только оцарапан, и его отвели в главное здание, оказали помощь. Тело жены снесли в наш морг. Во всех случаях члены команд заслужили своим трудом глубокое уважение товарищей.
Ленинград в дни Великой Отечественной войны
Были тяжелыми и «тихие» случаи смерти. Пытаясь от трудного блокадного быта уйти в свою профессию, люди не замечали, как быстро тают их силы. Декан арх. факультета профессор Яков Германович Гевирц вел свою научную работу, забывая всё, пропустил время, когда это можно было спасти, и буквально угас в академическом подвале. Я обходил без огня на ощупь чердаки и подвалы Академии, изучив все маршруты. Во время одного из обходов в подвале на набережной Невы я услышал крик: «Где я?». Узнав голос Ивана Яковлевича Билибина, немедленно откликнулся, что сейчас приду к нему, чтобы он не ходил никуда. Встретив, отвел его в подвал к его жене. Он успокоился, но был очень слаб. Чтобы поднять жизненный тонус, ему достали любимое красное вино. Он отказался. Кто-то сказал: «дурной признак». Продолжая работать над иллюстрациями к сказкам, он все больше слабел и угас так же, как Гевирц.
Общежитие преподавателей и сотрудников в подвале здания Академии.
Зима 1942 года
НА РАХ. IIс-983.
Зима 1942 года
НА РАХ. IIс-983.
В это время нечеловеческих усилий ленинградцев в борьбе со смертью в Тициановском зале Академии открылась выставка «Ленинград в борьбе». На ней были представлены рисунки, этюды и композиции на темы Отечественной войны и жизни Ленинграда в блокаде. В нетопленных зданиях Ленинграда было холоднее, чем на воздухе, но выставка была чрезвычайно интересно организована, раздел детских работ поражал остротой наблюдения действительности. Было много работ ученика 7 класса СХШ Александра Королёва, помню его «Мост лейтенанта Шмидта». У него была та же тема, что в литографии В. Ф. Пахомова. Эти работы останавливали внимание всех. Помню мальчишескую фразу Королёва: «В этой школе могут не учиться только дураки». Теперь Александр Леонидович Королёв — профессор кафедры рисунка.
На этой выставке я впервые столкнулся с аспирантом Михаилом Афанасьевичем Тарановым, и мы познакомились на всю жизнь.
Несмотря на голод, в нем кипела энергия, он стремился как можно лучше экспонировать графиков.
На этой выставке я впервые столкнулся с аспирантом Михаилом Афанасьевичем Тарановым, и мы познакомились на всю жизнь.
Несмотря на голод, в нем кипела энергия, он стремился как можно лучше экспонировать графиков.
Пригласительный билет на выставку дипломных работ выпуск 1941 года
НА РАХ. Ф.28. Оп.1. Д.151.Л.1.
НА РАХ. Ф.28. Оп.1. Д.151.Л.1.
Также трудно понять, какими запасами энергии обладали дипломники, представившие на защиту свои работы. Виноградов, дипломник-баталист, написал «Колокол везут» — картину, где люди и лошади отдают свои силы доставке большого колокола. Другой дипломант, Лембертский, посвятил картину теме «На старом заводе» («Стачка»). Защита проходила в давно заброшенном зале Совета «Египетском» и в канцелярии музея. После защиты для участников был организован чай.
Последним памятным событием были проводы старого 1941 и встреча Нового 1942 года. Она проходила в довоенном огромном зале столовой, где в двадцатые годы была наша родная монументальная мастерская А. И. Савинова. В интернате СХШ на углу Большого проспекта и 4-й линии встреча Нового года была отмечена лучшими продуктами и конфетами. После интерната я пришел домой в свою семью. Жили мы на 6-й линии против церкви. Всё очень изменилось, особенно ослабела жена. Поговорили недолго, поцеловал всех и пошел по безлюдным, занесенным пушистым снегом 6-й линии и Большому проспекту к Академии. На ходу ноги сильно отставали от уходящей вперед головы, и это очень замедляло ходьбу. Я вернулся на свое место в команду. Было 1 января 1942 года. В 1943 году квартиру разрушил немецкий снаряд.
Последним памятным событием были проводы старого 1941 и встреча Нового 1942 года. Она проходила в довоенном огромном зале столовой, где в двадцатые годы была наша родная монументальная мастерская А. И. Савинова. В интернате СХШ на углу Большого проспекта и 4-й линии встреча Нового года была отмечена лучшими продуктами и конфетами. После интерната я пришел домой в свою семью. Жили мы на 6-й линии против церкви. Всё очень изменилось, особенно ослабела жена. Поговорили недолго, поцеловал всех и пошел по безлюдным, занесенным пушистым снегом 6-й линии и Большому проспекту к Академии. На ходу ноги сильно отставали от уходящей вперед головы, и это очень замедляло ходьбу. Я вернулся на свое место в команду. Было 1 января 1942 года. В 1943 году квартиру разрушил немецкий снаряд.
Академический сад во время Великой Отечественной войны
НА РАХ. IIc-869.
НА РАХ. IIc-869.
В конце декабря 1941 года и начале января 1942 года произошла задержка с заменой хлебных карточек, и сразу же стали умирать ослабевшие люди. Тяжело видеть умирающих с голоду. Студенты, умирая, просили есть, но еды не было. В этот период умерли талантливые, очень своеобразные молодые художники Алексей Куделин, Акоп Акопян и много других.
В СХШ после отъезда Ивана Никаноровича создалась трудная обстановка. Педагоги школы один за другим стали выходить из строя. Умирающий профессор Павел Семенович Наумов написал Невельштейну письмо, в котором просил меня руководить его классом в школе, но ни студенты, ни школьники работать не могли, и даже некоторые прекратили приходить за «супом». Я заболел воспалением легких, и хотя лечила меня зубной врач, я стал поправляться, отказывали только ноги, руки сохранили работоспособность, и я на лестнице руками переставлял ноги.
А.С. Готлиб и Балашев обратились ко мне с просьбой (Невельштейн лежал, не вставая в команде) заняться подготовкой всей эвакодокументации по школе, одновременно меня зачислили в стационар. Я приступил к работе и выполнил ее, хотя хождение в учреждения и, в частности, из Академии в Смольный было очень трудным предприятием.
В СХШ после отъезда Ивана Никаноровича создалась трудная обстановка. Педагоги школы один за другим стали выходить из строя. Умирающий профессор Павел Семенович Наумов написал Невельштейну письмо, в котором просил меня руководить его классом в школе, но ни студенты, ни школьники работать не могли, и даже некоторые прекратили приходить за «супом». Я заболел воспалением легких, и хотя лечила меня зубной врач, я стал поправляться, отказывали только ноги, руки сохранили работоспособность, и я на лестнице руками переставлял ноги.
А.С. Готлиб и Балашев обратились ко мне с просьбой (Невельштейн лежал, не вставая в команде) заняться подготовкой всей эвакодокументации по школе, одновременно меня зачислили в стационар. Я приступил к работе и выполнил ее, хотя хождение в учреждения и, в частности, из Академии в Смольный было очень трудным предприятием.
Садовая улица. Вид от перекрестка улицы Ломоносова
в сторону площади Мира (Сенной)
НА РАХ. I-1317.
в сторону площади Мира (Сенной)
НА РАХ. I-1317.
Приближались дни, когда, по прогнозам, Ладога должна была замёрзнуть и станет возможной эвакуация, но часть детей прекратили ходить в Академию. Тогда мы договорились, что за всех детей и взрослых, явившихся в день эвакуации, ответственность возьму на себя я, помогать мне будет воспитатель Михаил Александрович Семенов, самый старший в коллективе, преданный детям человек. У него погиб взрослый сын, и он перешел жить в интернат.
Из всех опоздавших будет создана вторая группа, которую возглавит Невельштейн, но вторая группа не была создана, и ученики добирались в Самарканд самостоятельно, а одному — Пете Смукровичу, попавшему к немцам, удалось соединиться со школой только благодаря переписке школы с КГБ после освобождения Кавказа советской армией и отправлению его в Самарканд. Этим не кончились его беды. При переезде из Самарканда в Загорск он заболел тифом в тяжелой форме. В Загорске я погрузил его в сантранспорт, и ночью с преподавательницей, редкой души женщиной Ираидой Ивановной Звонцовой, матерью художника Василия Звонцова, мы добились свидания с врачом по фамилии Каменномост и просили не допустить смерти этого многострадального мальчика. Смукрович окончил школу и Академию, стал художником и членом ЛОСХа.
Тяжело уходить из своего дома, но приходится. Наступил день эвакуации, на саночках уместилось наше имущество и я привёл свою семью в Академию. Оттуда мы попали на Финляндский вокзал, который немцы бомбили, как и всю «дорогу жизни». Недалеко от вокзала нам, кроме еды, выданной в Академии, дали еще впрок, до следующего пункта. Теперь нужно было добиться освобождения предназначенных для Академии вагонов от занявших их самостоятельно эвакуирующихся и очень активно действовавших мародёров, так как люди были очень слабы и не могли постоять ни за себя, ни за свои вещи.
Эвакуация Академии художеств, февраль 1942 года.
НА РАХ. I-4629
НА РАХ. I-4629
Нужно было всех детей и взрослых усадить в вагоны, погрузить имущество школы и личные вещи. Нужно поднять в вагоны всех детей, а сил нет, нас всего двое — Михаил Александрович и я. Погрузили.
К утру прибыли в Борисову Гриву. С восходом солнца над Борисовой Гривой висят немцы, зенитчики пытаются отгонять их, и так целый день. Настали ночь и мороз, но ночью не бомбили. Машины идут медленно, осторожно. Полыньи, сделанные за день, оцеплены, охрана трассы геройски дежурит на льду.
Наконец начали грузить детей. У них слабые, точно ватные ноги и руки. Пока грузили детей, украли все мои личные вещи и этюдник.
Все дети и взрослые усажены в машины, и только сидит на снегу моя семья. Подхожу к распорядителям трассы. Среди них наш архитектор Гельберг. Докладываю, что все дети и вещи погружены, осталась моя семья. «Разрешите погрузить, у меня двое больных и ребенок». Воткнули в автобус, но закрывать на озере дверей нельзя. Доехали. Все дети и взрослые живы, семья жива. Слава богу.
Теперь нужна снова ночь, днем бомбят, грузятся ночью. Станции нет, подают составы среди поля. Целый день ходим от барака к бараку, в одном — каша, в другом — хлеб, а вот там, в третьем, — шоколад. На первый взгляд чудно, а на деле умно. Прикрытия с воздуха нет, только побывал в бараке, вышел, обернулся, а там уже горит. Пришел в наш барак, а немцы его бомбят. Помня правила, говорю врачу Бурде, прислонившейся к двери: «Отойдите от двери», а уж она ранена, вот еще ранен мальчик-казах Ажиев, а вот и аспирантка Е. Воинова тяжело ранена. «Надо распределять места», — говорю. «Ты что, не видишь, что бомбят?» — кричат на меня. Стандартный барак сжимается и разжимается, как гармонь, но не рушится, и все же лучше уйти. В одного человека не бросают бомб. Отбомбили, и уже трое раненых, а поезда нет и нет.
Оказалось, немцы бомбили поезд в Волховстрое, а потом надо было его чинить. В вагонах свет поправили только в коридорах. Состав подошел уже набитый людьми, но железнодорожники-солдаты освобождают эшелон. Все ищут свои места, устраиваются, подсчитывают потери вещей. Отопление уцелело — вагоны классные. Едем. Впереди отбитый у врага Волховстрой.
На каждой станции такое сердечное внимание, такие теплые человеческие глаза, желание помочь и ободрить. Партия и правительство обеспечили нас на всем пути до Самарканда санаторным питанием на каждой остановке. По просьбе едущих немедленно приходили врачи, сестры, оказывали помощь больным и слабым. Люди стали оживать, поправляться. Конечно, еще были жертвы дистрофии в пути, но обстрелы, бомбежки, голод остались далеко позади.
Закончился этап Ленинград — Жихарево».
К утру прибыли в Борисову Гриву. С восходом солнца над Борисовой Гривой висят немцы, зенитчики пытаются отгонять их, и так целый день. Настали ночь и мороз, но ночью не бомбили. Машины идут медленно, осторожно. Полыньи, сделанные за день, оцеплены, охрана трассы геройски дежурит на льду.
Наконец начали грузить детей. У них слабые, точно ватные ноги и руки. Пока грузили детей, украли все мои личные вещи и этюдник.
Все дети и взрослые усажены в машины, и только сидит на снегу моя семья. Подхожу к распорядителям трассы. Среди них наш архитектор Гельберг. Докладываю, что все дети и вещи погружены, осталась моя семья. «Разрешите погрузить, у меня двое больных и ребенок». Воткнули в автобус, но закрывать на озере дверей нельзя. Доехали. Все дети и взрослые живы, семья жива. Слава богу.
Теперь нужна снова ночь, днем бомбят, грузятся ночью. Станции нет, подают составы среди поля. Целый день ходим от барака к бараку, в одном — каша, в другом — хлеб, а вот там, в третьем, — шоколад. На первый взгляд чудно, а на деле умно. Прикрытия с воздуха нет, только побывал в бараке, вышел, обернулся, а там уже горит. Пришел в наш барак, а немцы его бомбят. Помня правила, говорю врачу Бурде, прислонившейся к двери: «Отойдите от двери», а уж она ранена, вот еще ранен мальчик-казах Ажиев, а вот и аспирантка Е. Воинова тяжело ранена. «Надо распределять места», — говорю. «Ты что, не видишь, что бомбят?» — кричат на меня. Стандартный барак сжимается и разжимается, как гармонь, но не рушится, и все же лучше уйти. В одного человека не бросают бомб. Отбомбили, и уже трое раненых, а поезда нет и нет.
Оказалось, немцы бомбили поезд в Волховстрое, а потом надо было его чинить. В вагонах свет поправили только в коридорах. Состав подошел уже набитый людьми, но железнодорожники-солдаты освобождают эшелон. Все ищут свои места, устраиваются, подсчитывают потери вещей. Отопление уцелело — вагоны классные. Едем. Впереди отбитый у врага Волховстрой.
На каждой станции такое сердечное внимание, такие теплые человеческие глаза, желание помочь и ободрить. Партия и правительство обеспечили нас на всем пути до Самарканда санаторным питанием на каждой остановке. По просьбе едущих немедленно приходили врачи, сестры, оказывали помощь больным и слабым. Люди стали оживать, поправляться. Конечно, еще были жертвы дистрофии в пути, но обстрелы, бомбежки, голод остались далеко позади.
Закончился этап Ленинград — Жихарево».
23 января 1975 года
В.А. Горб
Застройка площади Ломоносова. Вид на здания бывшего Министерства народного просвещения
и бывшего Министерства внутренних дел. 1944 год.
НА РАХ. IIс-745.
и бывшего Министерства внутренних дел. 1944 год.
НА РАХ. IIс-745.
Владимир Александрович Горб — замечательный живописец, график, педагог, профессор ЛИЖСА имени И. Е. Репина, заслуженный деятель искусств РСФСР, член Ленинградского Союза художников. Родился в 1903 году в Одессе, учился в Одесской художественной школе рисования (Политехникум изобразительных искусств) В 1930 году окончил живописный факультет ленинградского ВХУТЕИНа. В 1933–1935 гг. занимался в аспирантуре под руководством Александра Ивановича Савинова. Преподавал в Средней художественной школе при Всероссийской Академии художеств в 1937–1947 гг., (в 1942-1947 гг. был ее директором), и в Ленинградском институте живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина (1931–1979). Писал портреты, пейзажи, жанровые композиции, натюрморты. Работал в технике масляной живописи, акварели, карандашного рисунка, много экспериментировал. В 1970 году за многолетнюю художественную и педагогическую деятельность Владимиру Александровичу присвоено почетное звание «Заслуженный деятель искусств РСФСР».
Владимир Александрович руководил эвакуацией СХШ из блокадного Ленинграда в Самарканд, где затем налаживал учебный процесс. В 1944 году
В.А. Горб организовал возвращение учащихся школы в Загорск, а в июле того же года — в Ленинград.
Художник ушел из жизни 20 октября 1988 года. Его произведения находятся в собрании Государственного Русского музея, в многочисленных художественных музеях страны и в частных коллекциях в России и за границей.
Материал подготовлен начальником Отдела негативов и фоторепродукций Водостоевой Е.Н.
